Проблема происхождения искусства, поднятая уже античной философией более двух тысячелетий назад, только после признания искусства палеолита могла быть поставлена в каком-то определенном виде. Теперь уже недостаточными оказались отвлеченные рассуждения - интерпретации требовало явление известной древности, запечатленное в особых изобразительных воплощениях. К такой задаче археология обратилась в основном с начала второго десятилетия XX в., когда улеглись самые непосредственные волнения „пещерной лихорадки", а каждое следующее открытие неизменно подчеркивало злободневность темы генезиса искусства.

Какие же пути были избраны палеолитоведением в этом новом круге проблем и к каким конечным заключениям оно пришло за минувшее время исканий и открытий?

Но прежде чем предоставить слово широко известным „археологическим" гипотезам возникновения искусства, остановимся на той идейной атмосфере науки, в которой они рождались. Выше шла речь в целом об исторической ограниченности трансформизма. Но эти особенности палеоэтнологии сказывались л в наступившем XX в. - в частности, в концепциях, выдвинутых для объяснения происхождения и смысла художественных сокровищ Франко-Кан-табрии. Ради выяснения допгческой подпочвы этих цретооений целесообразно подчеркнуть конечные общеисторические суждения „доистории в рамках естественных дисциплин", имея в виду самое радикальное в ней направление Г. де Мортилье. С этой целью обратимся к последнему, вышедшему под редакцией А. де Мортилье изданию его труда (Мортилье 1903), ставшему „библией французских доисториков (Ф. Бурдье) и подводящему итоги науке о палеолите в XIX в.

Заслуги Г. де Мортилье (1821-1898) - выдающегося исследователя, воинствующего атеиста и буржуазного демократа - в борьбе научного мировоззрения с религиозным были очень значительными (см.: Борисковский, Замятнин 1934, с. 88-100, 106, 107). Но сейчас предметом нашего внимания является не эта сторона деятельности Мортилье, а те, так сказать, натуралистические издержки, которые вскоре подорвали позиции его школы. При этом немалым оружием противников уже покойного палеоэтполога явились вновь и вновь открываемые „украшенные" пещеры и предлагаемое им объ­яснение (там же, с. 103-104).

Сфера заблуждений Мортилье была обшир­ной - она охватывала все историческое содер­жание палеолита. Социальная сущность и дина­мика, общественные силы и закономерности „доисторической жизни" не привлекали его вни­мания. Пренебрегая всеми этнографическими источниками и решительно уступая в этом офи­циальной „классической школе" буржуазной эт­нологии (Э. Тэйлор), он был вынужден предста­влять вопреки своим атеистическим устремле­ниям исходное бытие человечества в виде, очень близком к религиозной мифологии. Его четвер­тичный индивидуум изначально живет в усло­виях изобилия дичи изолированными парами— „очень малыми семьями", „состоявшими из мужа, жены и детей". Он, как это многократно подчер­кивается, строго эволюционно, „мало-помалу ... правильно, беспрерывно, без скачков" (развивает технику своих орудий, преображается физически, а сам, по существу, остается социально и интеллектуально неизмен­ным субъектом на протяжении всего палеоли­та - таким же, каким он впервые появился.

„Развитие нравов и обычаев" метафизической личности - так Мортилье определяет „могучий" фактор эволюции „примитивного человека" в полном со­гласии с очень старой историографической тратилье ничем принципиальным не отличались от его противников в археологии.

Постулат о „разумной первородности", пода­ваемый в виде аксиомы науки, вообще лишал проблему становления искусства ее фундамен­тального содержания. Поэтому не случайно, что по поводу этого искусства - одного „из порази­тельных признаков палеолитического периода" (Мортилье 1903) - книга во многом про­должает наивные мысли Э.Ларте и Г.Кристи (вплоть до заключения о том, что „люди той эпохи были легкомысленны" - там же). Лишь одна большая идея особо выделяется здесь, словно повисая в воздухе как дань общим установкам эволюционизма. Это мысль о том, что „в конце палеолитического периода искус­ство не было специальной принадлежностью не­многих, только изолированных племен, а, на­против, служило вообще одним из характерных признаков".

Просмотренные страницы показывают, на­сколько даже передовая школа Мортилье была далека от проблем историзма в области социаль­ного и творческого развития человека плейсто­цена, в котором она вообще не видела общест­венного явления. Да она и не считала палеолитоведение собственно исторической дисципли­ной, практически подходя к нему как преиму­щественно естественной сфере знания. Свободное время индивидуума его связные на­блюдения над миром за пределами полезного труда и наконец отвлеченные размышления, ни­как не сопряженные с общими действиями, - в этих трех факторах Ж,-А.Кондорсэ видел ис­черпывающие условия возникновения изна­чально зрелого творчества, к которому интел­лектуально наши предки были подготовлены с колыбели.

В свете отмеченного выше совершенно ясно, что умозрительная реконструкция Ж.-А.Кон-дорсэ и век спустя представлялась оправданной и достоверной всем палеоэтнологам независимо от их направления - клерикализма или, напро­тив, атеизма. Соглашаясь с наивной иллюзией Просвещения, обновлявшей древний миф о „зо­лотом веке", эволюционизм в этом случае преда­вал забвению свое основное достижение - фун­даментальную идею антропогенеза. А это уже свидетельствовало о далеко зашедшем отказе от единства исторической логики.

Нередко один и тот же ученый развивал, в сущности, непримиримые взгляды. При изуче­нии индустрии камня он, конечно, руководство­вался строгими принципами длительной и зако­номерной эволюции, понимаемой подобно естественным изменениям.